В декабре 2017 года Замоскворецкий суд Москвы приговорил уже бывшего министра экономики Алексея Улюкаева к восьми годам колонии и штрафу размером в 130 млн рублей. Улюкаева обвиняли в получении взятки от Игоря Сечина в размере двух млн долларов в качестве вознаграждения за одобрение покупки «Роснефтью» акций приватизируемой «Башнефти».
Процесс этот был странный. В качестве ключевого доказательства обвинение показывало видео, на котором Улюкаев получает из рук помощника Сечина спортивную сумку. Защита экс-министра поторопилась заявить, что Улюкаев был уверен: в сумке была колбаса собственного производства «Роснефти». Позже выяснилось, что колбаса как вещдок «была уничтожена». При этом в ходе судебного эксперимента выяснилось, что сумка с двумя миллионами долларов весила бы 20 кг. Колбаса весила бы три.
Сотрудницу «Роснефти», которая приготовила пресловутую «корзинку с колбаской», наградил лично Путин — за «вклад в экономическое процветание России».
Много комичного и странного было в этом деле, но новый сборник стихов Улюкаева «Тетрадь в клетку», который выходит в издательстве «Время» томом объема ни много ни мало пятьсот четыре страницы, далек от комичного: сборник получился меланхоличный, горький.
Здравствуй, белая ворона, мой пернатый альбинос. Всё до капельки знакомо, До последней капли слёз.
На свободу Улюкаев вышел условно-досрочно 12 мая 2022 года, четыре с половиной года спустя после приговора. В первом же интервью экс-министр признался: частным человеком ему быть гораздо приятнее, нежели публичным. О войне Улюкаев не сказал ни слова.
Однако будет несправедливым утверждение, что министр никогда не высказывал оппозиционных взглядов. Еще как! Просто в той же форме, стихотворной, доступной только узкой публике любителей поэзии или редакций издательства «Время» и журнала «Знамя».
Мои дети уселись и смотрят парад, Малыши — в радость им погремушки. Я смотрю на детей. Рад я или не рад?И вообще: пушки или Пушкин?
Это из сборника «Чужое побережье» 2012 года. Улюкаев станет министром через год.
Застенки, стеньки, разные емельки — Кто на печи, кто в заячьем тулупе:Страна большая, только глянешь мельком, И в ступор.
Это уже 2015 год, публикация в журнале «Знамя».
Тут есть соблазн отмахнуться: ну да, поэзия, но как чиновник может быть хорошим поэтом? И зачем вообще об этом говорить? Хорошо, Улюкаев пишет стихи. А еще стихи пишут Лавров, Бастрыкин, Сурков; прозу публиковали Маргарита Симоньян и Сергей Шойгу. И тут есть разница, потому что, хотя у Улюкаева и есть по-настоящему кринжовые строки («Меняю первородство на чечевичную похлебку и бабу, у которой я не первый. Требования к похлебке: едкая, к бабе — ё***я»; или уже из нового сборника: «А дни рожденья — просто числа, обычные, как простатит»), здесь нет лая вертухайской нагайки, как у Бастрыкина, или бытового расизма, как в опусах Симоньян. Стихи Улюкаева не назвать хорошими, но они и не такие уж плохие — средние. Простенькие, ученические. Четырехстопный ямб, весна, любовь, Родина, семья, тоска — стартер-пак начинающего чтеца на вечерах поэзии, и Улюкаев от такого чтеца мало чем отличается.
Кажется, тут дело в том, что обычно для чиновника литература — способ немного возвыситься над бренным и придать своей жизни смысл. Это тем ценнее, чем больше человек чувствует, что оказался на своем месте случайно. Плюс в российской культурной традиции фигура Поэта находится традиционно где-то на одном уровне с Царем. В реальности, конечно, дело обстоит совсем не так: Николай Первый был личным цензором Пушкина, а Софья Толстая лично просила Александра III опубликовать мужнину «Крейцерову сонату» — да на том до 1917 года и всё, но в этот миф верили в том числе классики. Булгаков искренне полагал, что может достучаться до Сталина. Как показал Глеб Морев в книге «Поэт и Царь», именно из предпосылки возможности прямого диалога между писателем и правителем исходил Пастернак, пытаясь поговорить со Сталиным, и Бродский, пытаясь выйти на контакт с Брежневым. У высших чиновников логика как будто обратная: раз уж мы поддерживаем контакт с правителем, то нам доступны смыслы, до которых обычный человек дойти своим умом не может. Мы через Царя разговариваем с музами, а значит, языком муз и должны правду доносить.
Улюкаев, вообще-то, без этого тоже не обходится: вот заключенный ожидает знака от некоей высшей власти:
Мы стоим у нашего барака,Ожидая, чтобы добрый богНам явил каким-то тайным знаком,Будет ли желаемый итог.
В другом стихотворении Улюкаев просит «доброго» Бога пустить его на свободу. Либо чувствует, что
Когда в колонии Чайковский Звучит,как надо, — в полный голос,Ты чувствуешь, что кесарь (бог с ним!)Не сможет ни единый волосС твоей низвергнуть головы,
либо сравнивает себя сосланным из Рима Катоном.
Короче, без поглаживания настрадавшегося в заключении эго не обошлось, но куда больше в его тюремной лирике других тем: быт зеков («Замерзли? Грейтесь друг о друга»), смена времен года, старость, тоска по семье. Если оценивать содержание стихов, на ум приходит сопоставление скорее не с другими чиновниками-поэтами путинской поры, а с авторами блатных шлягеров.
И всё же есть здесь место и размышлениям о власти и о свободе, причем в чисто политическом ключе. О войне речи не идет, но тон у экс-министра довольно недвусмысленный:
Снег растает — что с Запада, то и непрочно.Влага высохнет.Глина тверда, словно вераМиллионов в зачатие непорочное ЭрЭфа от эСэСэСэРа.
Есть даже сравнение себя с декабристами:
И в час собранья на СенатскойТы снова выйдешь за пределИ крест поймаешь не на лацкан — На тело в груде тел.
Но где декабристы, а где чиновник, вполне конформный на своей должности? К его чести, Улюкаев это противоречие понимает и потому в другом стихотворении внезапно пробивает четвертую стену и уверяет читателя:
Собственно, это и называется жизнь.А тюрьма или Кремль — разница невелика:Взлетаешь вверх, падаешь вниз —Словно ласточка, покинувшая облака.
Кокетство уровня творчества Владислава Суркова, только в случае Улюкаева этому кокетству веришь — по причине не очень понятной.
И даже если в Улюкаеве не проснулась совесть, а его лирический герой — просто маска, всё равно страна, где министры пишут стихи, и страна, где министры отправляют людей на убой, одна и та же. И лучше пусть пишут стихи, но никого не убивают. Стихи, по крайней мере, ничему повредить не могут, кроме чувства вкуса.
