Письма из пустыни

В моем любимом Тель-Авиве люди ходят в кафе, на стендап и на свидания, как и всегда, и только летящие на юг военные вертолеты дополняют привычный вид на море и разбавляют плеск волн стрекотанием винтов.

Вид живущих «обычную» жизнь людей, пока мы на первой линии, вызывает смешанные чувства, но меня задевало бы куда сильнее, если бы они не жили.

***

Выходить на улицу без оружия… странно. Оружие — это ответственность, которую тяжело с себя снять, хотя вся суть увольнительной — побыть дома, а не на войне. С другой стороны, это килограммы железа, которые постоянно хочется с себя снять и затолкать подальше. С третьей: что с оружием, что без, — увольнительная ощущается чужеродным вкраплением в привычное расписание войны. Как елочная игрушка в мае.

***

В кибуце, который мы обороняем, осталось несколько домашних животных, чьих хозяев эвакуировали ближе к центру страны.

Собаки в основном просто ходят с печальным видом и прибегают прятаться в окопах при обстрелах. Коты пытаются охотиться, но на самом деле просто ждут свою баночку сметаны и блюдце молока в хороший день. Их война не особо беспокоит.

Странные экзотические рыбы в одном из домов требуют к себе чуть ли не лабораторной внимательности, потому что они рыбы — будут есть, пока не лопнут.

Постепенно дозревают различные плоды, скоро сезон сбора авокадо, и кому-то придется заниматься и этим.

***

Война рутинизировалась. Половину времени — мы в расположении, и половину — на миссиях. Половину времени на миссиях — мы на миссиях, и половину — на перекуре. Половину времени на перекуре мы перекуриваем, и половину — спим.

При этом люди понятия не имеют, что происходит на севере. Медиа не считают нужным сообщать, что здесь без перемен, — это вчерашние новости. Но и сегодняшние, и завтрашние. Порядка ста двадцати тысяч израильтян стали вынужденными беженцами в собственной стране, потому что армия не готова позволить им вернуться в свои дома. Пустые города — это важно, даже если это не собирает клики.

***

За два месяца здесь я использовал больше пластика, чем за весь прошлый год. У нас просто нет возможности держать многоразовую посуду, а одноразовую привозят так часто и в таких количествах, что невозможно не поддаться общему настроению: пить из стаканчиков и размешивать ложечками по сорок раз на дню. Мы ведь тоже, в каком-то смысле, одноразовые, и жизнь слишком коротка, чтобы носить с собой персональную бутылку воды.

***

Если сначала укрыть укрытие полиэтиленом от дождя, а поверх него — маскировочной сетью, то в перерывах между дождями вся конструкция превращается в невероятно душную теплицу. Мешки с песком нужно укладывать либо вдоль от себя к противнику, либо в два ряда поперек, иначе патрон калибра 7.62 точно пройдет навылет. Колючая проволока действительно колючая. Некоторые из этих фактов я узнал не по своей воле.

***

Армия — это, в первую очередь, система взаимоотношений, где в обычной ситуации власть распределяется сверху вниз. Но на войне важно не какие у тебя погоны, а на что ты способен. И если ты способен достать надежные бронежилеты, качественные каски, комфортную форму в ситуации, когда все склады в стране уже пусты, — у тебя будет рычаг для торга по другим важным вопросам.

Мы торгуемся с другими взводами за лучшие миссии, рота торгуется с другими ротами за лучшие увольнительные, батальон торгуется с другими батальонами за лучшее вооружение. О чём торгуются генералы, не хочется даже думать.

***

Если бахнуло четко и коротко — это наша артиллерия. Если бахнуло тихо и далеко, а потом громко и хаотично — это их минометы. Если сначала жужжало, а потом бахнуло — это боевой дрон. Если светится и мечется зигзагами высоко в небе — это дрон разведки. Если клацает пластик — это играют в нарды. Если отвратительно громкий рев двигателя «Хаммера» — это привезли ужин. Если матерятся на арабском — это не привезли ужин.

***

В расположении я сплю с подушкой, но без наволочки. Укрываюсь одеялом, но без пододеяльника. На матрасе, но без простыни. Иначе на миссиях спать на улице в спальном мешке, не снимая обуви, было бы совсем печально.

Впрочем, когда нужно возвращаться в расположение из дома, где есть отдельная двухместная кровать и нет необходимости посреди ночи вставать на дежурство, немного хочется плакать.

***

Здесь, на севере, фронт живет своей жизнью, и события в Газе хоть и влияют на происходящее, но не определяют его. Поэтому, а еще потому, что от новостей можно сойти с ума, я практически не слежу за повесткой. Этим вечером, когда сделка по обмену наших заложников на хамасовских заключенных и прекращение огня еще не состоялась, я предпочитаю не иметь о ней мнения. Помимо очевидного, что все заложники должны вернуться домой как можно скорее, и любой иной вариант — плохой.

Сейчас много полярных мнений о цене, которую Израиль готов или не готов, может или не может заплатить за возвращение наших заложников, и остается только тихо радоваться, что не мне принимать такого рода решения, и не мне смотреть в глаза семьям тех, кого не освободят в первом раунде.

Уже седьмого октября было понятно, что сделка будет плохой, а дальше станет только хуже. И вот мы здесь.

***

Следить за возвращением заложников, а значит, и за мерзкими психологическими играми ХАМАС, выматывает. Я не знаю ни имен, ни точного числа освобожденных, потому что пока это не все имена, не все заложники — болит всё так же. Каждый вернувшийся — благословение, каждый день вынужденного прекращения огня — растущая угроза. Я знаю, что всё еще не вернулся малыш Кфир, которому нет еще и года, и что террористы проводят каждый день передышки в подготовке к новым боям, новым обстрелам, новым смертям ни в чём не повинных людей.

***

Они просто сорвали сделку. Мы смогли вернуть чуть больше трети своих заложников, и ХАМАС, видимо, решил, что этого хватит. Судя по пресс-конференциям наших лидеров, они решили так же. Иначе стали бы они выставлять себе в заслугу освобождение сотни человек, будто цель была — побить какой-то сомнительный рекорд. В ответ мы выпустили порядка трех сотен осужденных террористов, но эти цифры на предвыборном плакате смотреться не будут.

Вновь вспыхнула дискуссия о целесообразности сохранять террористам жизнь для суда, если их остановили по горячим следам с оружием в руках. На днях один не подходящий для этой работы солдат решил, что нет, — и выстрелил в гражданского, который сумел остановить террориста личным оружием. Потому что принял его самого за террориста.

Но в первую очередь, потому что так сильно хотел оставить зарубку на прикладе, что выстрелил в безоружного, который стоял на коленях с поднятыми руками, отбросив пистолет и показывая свои удостоверяющие личность документы. По всем писанным и неписанным правилам — это военное преступление, но совершенно не очевидно, понесет ли убийца наказание. Потому что он голосует за нужную партию.

***

На войне очень легко оказаться неверно истолкованным, потому что любой человек, который никогда здесь не был, точно знает, как и что должно здесь быть, как и кто должен себя вести. Война как опыт не делает нас лучше или хуже, она просто вскрывает в нас лучшее или худшее, оставляя нас всё той же версией себя, какой мы были вчера. Даже если нам самим кажется, что теперь всё иначе.

Утром мы получили приказ о ротации. Моя шестидесятитрехдневная командировка окончена, и через пару часов я буду дома.

Может быть, меня призовут снова через пару месяцев, а может, и нет. Армия говорит, что призовет.

Может быть, война закончится уже скоро, а может, и нет. Армия говорит, что от своих целей не отступится, сколько бы это ни заняло времени.

Может быть, мне будет что еще сказать, а может, всё уйдет в стол. Армия не имеет мнения на этот счет.

Жизнь предлагает мне очередную неуверенность в завтра и скрытое туманом войны послезавтра. А еще предлагает готовиться к этой войне, и кто бы подсказал, как?

Завтра не будет оружия, но будут вертолеты над морем. И нужно будет встать утром и что-то сделать со своей жизнью, потому что седьмое октября показало нам, что завтра дается не каждому, а удается и того реже.